– Слушайте, Самгин, пойдемте в поле, а?

– С удовольствием, – сказал Клим. Он чувствовал себя виноватым пред Иноковым, догадывался, что зачем-то нужен ему, в нем вспыхнуло любопытство и надежда узнать: какие отношения спутали Инокова, Корвина и Спивак?

На улице, шагая торопливо, ожесточенно дымя папиросой, Иноков говорил:

– Я часто гуляю в поле, смотрю, как там казармы для артиллеристов строят. Сам – лентяй, а люблю смотреть на работу. Смотрю и думаю: наверное, люди когда-нибудь устанут от мелких, подленьких делишек, возьмутся всею силою за настоящее, крупное дело и – сотворят чудеса.

– Вавилонскую башню? – спросил Клим.

– Неплохо было затеяно, – сказал Иноков и толкнул его локтем. – Нет, серьезно; я верю, что люди будут творить чудеса, иначе – жизнь ни гроша не стоит и все надобно послать к чорту! Все эти домики, фонарики, тумбочки...

Щелчком пальца он швырнул окурок далеко вперед, сдвинул шляпу на затылок и угрюмо спросил:

– Это вы рассказывали Елизавете Львовне об этом... о сцене с регентом?

– Разумеется – не я, – обиженно ответил Клим. Иноков не услышал обиды.

– Кто же? Неужели он сам, мерзавец?

– За что вы его так?

Не сразу, отрывисто, грубыми словами Иноков сказал, что Корвин поставляет мальчиков жрецам однополой любви, уже привлекался к суду за это, но его спас архиерей.

– Все равно в тюрьме он будет! – глухо проворчал Иноков и пнул ногою покосившуюся тумбу.

– Елизавета Львовна знает это? – неосторожно спросил Самгин, Иноков заглянул в лицо его и тоже спросил:

– А – зачем ей знать?

– Она с ним знакома...

– Мало ли сволочей поет у нее в хоре. Он отхаркнулся, плюнул и угрюмо замолчал. Вышли в поле, щедро освещенное солнцем, покрытое сероватым, выгоревшим дерном.