Ах ты, воля, моя воля, Золотая ты моя!

Открыв рты, точно рыбы на суше, мальчики хвалили царя.

Знать, проведал наш родимый Про житье-бытье, нужду, Знать, увидел наш кормилец Горемычную слезу.

Это было очень оглушительно, а когда мальчики кончили петь, стало очень душно. Настоящий Старик отирал платком вспотевшее лицо свое. Климу показалось, что, кроме пота, по щекам деда текут и слезы. Раздачи подарков не стали дожидаться – у Клима разболелась голова. Дорогой он спросил дедушку:

– Они любят царя?

– Разумеется, – ответил дедушка, но тотчас сердито прибавил: – Они мятные пряники любят, А помолчав, прибавил еще:

– Они есть любят.

Неловко было подумать, что дед – хвастун, но Клим подумал это.

Бабушка, толстая и важная, в рыжем кашемировом капоте, смотрела на все сквозь золотой лорнет и говорила тягучим, укоряющим голосом:

– Бывало, у меня в доме...

Все бывшее у нее в доме было замечательно, сказочно хорошо, по ее словам, но дед не верил ей и насмешливо ворчал, раскидывая сухими пальцами седые баки свои:

– У вас, Софья Кирилловна, была, очевидно, райская жизнь.

Тяжелый нос бабушки обиженно краснел, и она уплывала медленно, как облако на закате солнца. Всегда в руке ее французская книжка с зеленой шелковой закладкой, на закладке вышиты черные слова:

«Бог – знает, человек только догадывается».