Согнувшись, Самгин почти бежал, и ему казалось, что все в нем дрожит, даже мысли дрожат.

Он с разбега приткнулся в углубление ворот, - из-за угла поспешно вышли четверо, и один из них ворчал:

- Крестный ход со всех церквей - вот бы что надо. Маленький круглый человечек, проходя мимо Самгина, сказал:

- Духовенство, конечно, могло бы роль сыграть.

- Рассчитывает, чей кусок жирнее...

Когда слова стали невнятны, Самгин пошел дальше, шагая быстро, но стараясь топать не очень шумно. Кое-где у ворот стояли обыватели, и от каждой группы ветер отрывал тревожные слова.

- Николка Баранов рабочих вооружает.

- Какой Баранов?

- Асафа сын.

- Басни!

- Вот, кабы Охотный ряд...

В другой группе кто-то уверенно говорил:

- Поджигать начнут, увидите! А со скамьи бульвара доносился веселый утешающий голосок:

- Да бро-осьте! Когда ж Москва бунтовала? Против ее - действительно, а она - никогда!

- А - студенты?

- Ну, нашел бунтарей!

- Вы куда, бабы?

- Во-первых - девицы!

- Ах, извините! Куда же?

- Поглядеть, как булочники баррикаду строят...

- Ну, это - не забава!..

Но, несмотря на голоса из темноты, огромный город все-таки вызывал впечатление пустого, онемевшего. Окна ослепли, ворота закрыты, заперты, переулки стали более узкими и запутанными. Чутко настроенный слух ловил далекие щелчки выстрелов, хотя Самгин понимал, что они звучат только в памяти. Брякнула щеколда калитки. Самгин приостановился. Впереди его знакомый голос сказал:

- Как поведут себя питерцы...

Калитка шумно хлопнула, человек перешел на другую сторону улицы.

"Поярков", - признал Клим, входя в свою улицу. Она встретила его шумом работы, таким же, какой он слышал вчера. Самгин пошел тише, пропуская в памяти своей жильцов этой улицы, соображая: кто из них может строить баррикаду? Из-за угла вышел студент, племянник акушерки, которая раньше жила в доме Варвары, а теперь - рядом с ним.