"Я - не бездарен. Я умею видеть нечто, чего другие не видят. Своеобразие моего ума было отмечено еще в детстве..."

Ему казалось, что в нем зарождается некое новое настроение, но он не мог понять, что именно ново? Мысли самосильно принимали точные словесные формы, являясь давно знакомыми, он часто встречал их в книгах. Он дремал, но заснуть не удавалось, будили толчки непонятной тревоги.

"Что нравилось королю Испании в картинах Босха?" - думал он.

Вечером - в нелепом сарае Винтергартена - он подозрительно наблюдал, как на эстраде два эксцентрика изощряются в комических попытках нарушить обычное. В глумливых фокусах этих ловких людей было что-то явно двусмысленное, - публика не смеялась, и можно было думать, что серьезность, с которой они извращали общепринятое, обижает людей.

"Босх тоже был эксцентрик",- решил Самгин.

Впереди и вправо от него сидел человек в сером костюме, с неряшливо растрепанными волосами на голове; взмахивая газетой, он беспокойно оглядывался, лицо у него длинное, с острой бородкой, костлявое, большеглазое.

"Русский. Я его где-то видел", - отметил Самгин и стал наклонять голову каждый раз, когда этот человек оглядывался. Но в антракте человек встал рядом с ним и заговорил глухим, сиповатым голосом:

- Самгин, да? Долганов. Помните - Финляндия, Выборг? Газеты читали? Нет?

Оттолкнув Самгина плечом к стене и понизив голос до хриплого шопота, он торопливо пробормотал:

- Взорвали дачу Столыпина. Уцелел. Народу перекрошили человек двадцать. Знакомая одна - Любимова - попала...

- Как - попала? Арестована? - вздрогнув, спросил Самгин.

- Убита. С ребенком.

- Любимова?

- Что - знали? Я - тоже. В юности. Привлекалась по делу народоправцев - Марк Натансон, Ромась, Андрей Лежава. Вела себя-неважно... Слушайте- ну его к чорту, этот балаган! Идемте в трактир, посидим. Событие. Потолкуем.