Отец стоял в синей поддёвке и жёлтой шёлковой рубахе, на складках шёлка блестел огонь лампад, и Матвею казалось, что грудь отца охвачена пламенем, а голова и лицо раскалились.

Матвея нарядили в красную рубаху, плисовые синие штаны и сапоги зелёного сафьяна на мягкой подошве, по-татарски расшитые жёлтым и красным.

Свидетелями были лекарь, дьячок, Пушкарь и огромный чернобородый мужик из Балымер, Яков, дядя невесты. Венчались в будни, народу в церкви было немного, но в тёмной пустоте её всё время гулко звучал сердитый шёпот баб. Около Матвея стояла высокая, костлявая старуха, вся в чёрном, как монахиня, и шипела, перекоряясь с Власьевной.

- Тоже и про твоего хозяина нехорош слушок ходит...

- Всё-таки, сударыня моя, не чета он ей...

- Чёт - нечет, судьба мечет, а ты тут при чём будешь?

Матвей думал:

"Что ж отец Власьевну-то не прогнал?"

После обряда невеста попросилась идти домой по улице в венцах и с попом, но отец кратко сказал:

- Не надо!

По церкви поплыл глухой и грозный гул.

Шли домой. Матвей шагал впереди всех без картуза: он нёс на груди икону, держа её обеими руками, и когда, переходя дорогу, споткнулся, то услышал подавленный и как будто радостный крик Власьевны:

- Ой, запнулся!

Всю дорогу вслед за свадебным шествием бежала пёстрая собака; иногда она обгоняла людей; высокая старуха, забегая вперёд Матвея, грозила собаке пальцем и шипела:

- Чтоб те розорвало, окаянную!

А чернобородый мужик на всю улицу сказал:

- Пёстрое житьё-то сулит!

Пришли домой, на дворе бабы начали о чём-то спорить, молодая испуганно глядела на них голубыми глазами и жалобно говорила:

- Тётеньки, не знаю я, как это...

- Где хмель-от? - спрашивала чёрная старуха.

А кто-то злорадно удивлялся:

- Не знаи-ить, бабоньки, ай да молодуха! Не знаить, слышите!