Изобразив хозяев, Анатолий принимался передразнивать кого-нибудь из публики. Неистощимый, он до поздней ночи звенел колокольчиком, вызывая беззлобный смех. Иногда задетый им человек бросался ловить его, начиналась шумная беготня. Евсей вздыхал завистливо.

Заметив Климкова, Анатолий вытаскивал его за руку на середину двора и представлял публике:

- Вот он - сахар с мылом! Кощея Распопова двоюродный сморчок! - И, повёртывая тонкую фигуру мальчика во все стороны, он складно говорил смешные, странные слова о хозяине, Раисе Петровне и самом Евсее.

- Пусти! - тихонько просил его мальчик, стараясь вырвать руку из крепкой руки стекольщика, а сам внимательно слушал, желая и стараясь понять намёки, грязь которых чувствовалась им. Если Евсей вырывался сильно, публика, обыкновенно женщины, вяло говорили Анатолию:

- Пусти его...

Их заступничество почему-то всегда было неприятно Евсею, Анатолий же впадал в раздражение, начинал толкать и щипать его, вызывая на драку. Некоторые из мужчин советовали:

- А ну, подеритесь, - кто кого?

Женщины возражали:

- Не надо!

И снова Евсей чувствовал в этих словах нечто неприятное.

Кончалось тем, что Анатолий пренебрежительно отталкивал Евсея в сторону.

- Эх ты, хивря!

Однажды утром, после такой сцены, Евсей встретил Анатолия на дворе с ящиком стёкол и вдруг, не желая, сказал ему:

- Зачем ты смеёшься надо мной?

Стекольщик взглянул на него и спросил:

- А что?

Евсей не умел ответить.

- Драться хочешь? - снова спросил Анатолий. - Идём в сарай!

Он говорил спокойно и деловито.

- Нет, я не хочу драться, - тихо ответил Евсей.

- И не надо - я тебя побью! - сказал стекольщик и потом уверенно добавил: - Обязательно побью!