- Кто там? - шепотом спросила его жена.

- Не знаю, - ответил Николай, - должно быть, полиция. Нет, это не полиция, - добавил он, вскакивая, - это кто-нибудь из наших.

Стук повторился. Быстрый, но не громкий. В нем была нервная торопливость, но не было властной грубости жандармского кулака.

- Кто здесь? - через окошко спросил Смирнов, вглядываясь в темный силуэт человека. И, не дождавшись ответа, удивленно вскрикнул, бросился в сени и торопливо открыл дверь.

- Чего, черт, долго как канителился? - чуть-чуть прерывающимся от усталости, но спокойным голосом спросил пришедший.

- Лбов! - удивленно крикнул Смирнов. - Александр, язви тебя в душу! Откуда ты взялся?

- После, - махнул рукой тот, - после. - И сам оглянулся, вышел в сени, задвигал чем-то, потом опять вернулся назад.

- Кадушку с капустой к двери придвинь. Запор у тебя плохой, враз сорвать можно. - Потом помолчал и добавил: - Ты сделай себе хороший запор, а то, знаешь, если погибать, так чтобы было за что, а так, из-за ржавого крючка пропадать, не стоит.

Зажгли коптилку, и ее свет озарил угрюмо насупившего лицо Лбова, и ее красные лучи смешались с кровью, расплывшейся по изрезанной стеклом руке, рубиновыми искорками падающей на пол... Но Лбов как бы ничего не чувствовал, он сел у окна и, уставившись в темный угол, долго сидел молча, и только глаза его, при малейшем шорохе быстро поворачиваясь в сторону, тяжелым, долгим взглядом пронизывали темноту.

- Кончено, - сказал он наконец вполголоса и как будто бы чуть-чуть усмехнулся.

- Что кончено? - спросил его Смирнов.

- Все, брат, кончено. И восстание окончено, и моя голова тоже теперь конченая, потому что ворочаться назад поздно, да и охоты никакой нет ворочаться назад. Каждый день гудок, да каждый День станок - и так без начала и без конца.