И не зря боялись. Шоптоница-то и устроила нам смех и грех. Звала она Борьку с подковыром - семибатешный сынок, и порешила умом своим крючковатым помочь семье - свести семибатешного со свету, да так, чтоб бога не прогневить и нас умилостивить. Лелька уж больно к детям приветная, последнего, Борьку-то, ровно чуя беду, всех шибчей жалела.

Напоила Шоптоница Борьку наговорным зельем, сушеного икотника-травы натрусила, каменю зеленого, на плесневелый хлеб похожего, наскоблила - с Тибету камень алатырь странник принес, пудовку крупы на него у Сысолятихи выменял, для отравы крыс, для отворота присух от дому тот камень предназначался.

Борьке ни Тибет, ни Расея нипочем. Пофуркал неделю в пеленки, снова лыбится, руки к нам тянет, бу-бу-бу-бу... Шоптоница в панику. "Нечистый, говорит, в ем поселился, бес многороднай, лягушачий, не иначе... " Потом в сомненье впала, Лельку на допрос: "Признавайся, хто поработал? Может, активист заезжай? Тоды и наговор и отрава обезврежены партеец-краснокнижник никаким чарам не подвластный и божья кара на его не распространяцца... "

Пошумела, погремела наша Шоптоница и притихла. Когда шумела, гремела и лаялась бабушка - мы ничего, но как замолкла, затаилась - жди черной немочи.

И дождались! Наметила Шоптоница Борьке кару еще гибельней: носила его в баню, парила веником и макала распаренного дитя в ледяную воду. За этим делом застала ее Дарья убогая, вырвала ребенка из рук и с ревом домой.

Всей семьей мы за Борькину жизнь бились: лучший кусок ему, самое теплое место на пече - ему, самую большую ложку за столом, перву ягодку в лесу, перво яичко от курочки, перво молочко от коровки, перву одежку, перву обувку - все ему, ему.