Этот факт мне вспомнился, растревожил меня и ободрил, и, когда Танька, поигрывая глазьми в щелочках, поинтересовалась: "Ну, что мы будем делать?" я зажмурился да как ахну: "А целоваться!" Она мне: "Ишь ты какой ловкий! Сразу и целоваться! Ты сперва обращенью научись... " - "Некогда, говорю, обращенью учиться. Утресь отправка".

Опустила Танька глаза в берег, потом присела, коленки подолом задернула, зачем-то ладошкой воду погладила, вздохнула:

- Холодный какой Анисей сделался. Еще недавно купались...

Сидим. Молчим. Нехорошо так на сердце, грустно и печально. И говорит мне Татьяна, как большая, взрослая женщина:

- Ладно, Вань, не серчай. Когда вернешься с войны, тогда и поцелуемся...

И пошла в гору по травянистому косолобку, перед утром инеем, как лудой, вылудевшему. Напрямки пошла, без дороги. След темный, прямой, белы носочки намокли, скомкались, на сандали скатились, косыночка голуба на плечи спала, волосья и косичка от росы блестят. "Холодно же! Мокро!.. - хотел я закричать. - Дорогой иди, по взвозу!.. " - да не закричал, духу не хватило, горло сжало, глаза застить начало, будто кино в клубе от худого напряжения зарябило и в кино том замелькала, заметусилась девушка в нарядном платье, да и ушла от меня в дальнюю даль...

Вот какое оно, мое первое, молодое свиданье, было - рандеву грамотея-внучка это дело называет.

На войне был я на главнеющем фронте, на Первом Украинском, в Двадцать седьмой армии, в отдельной минометной роте, приданной гвардейскому пехотному полку, влитому в Двадцать седьмую армию после сражения под Курском и форсирования Днепра.

Поначалу, как водится, я был нерасторопен, мало что соображал и умел, войны по молодой глупости боялся меньше, чем потом, когда набрался опыту и понял, что к чему, А пока набрался ума-опыту, в госпитале повалялся с ранением, покуль без повреждения кости.