Я сверзился и растянулся. Да еще как! До сих пор костей не соберу. Ха-ха-ха! Но спасибо голубчику Крегу. Спасибо его урокам. Это строгий хозяин. Я начинаю вновь владеть пером. Я приблизился к истине. И я ничуть не жалею, что растянулся, растянулся - и хорошо, и прекрасно! Я НИ О ЧЕМ НЕ ЖАЛЕЮ. Ну, жаль, конечно, выбитых зубов, да зверски убиенной, но имени не помню. Провалы. Стремительно приближаюсь к истине, потому и провалы. Однако помню, это помню, как Вова откусил ей секатором голову. Это как маяк для отлетевшей памяти. Мы с Вовой стоим в лучах маяка. Голые, возбужденные, любящие друг друга мужчины. Мы - памятник. Моя новенькая жена сама виновата, что я выбрал Вову. Она позже говорила, что, если бы поехала со мной, то выбрала кого угодно, но не Вову, что Вову бы она никогда не взяла под угрозой истерики, но она не поехала, потому что не завелась по причине сильного мороза и ветра, дунувшего из недр Ледовитого океана, так что я пересел в кабину такси и на выборы прибыл один. Сторож встретил меня неприветливо, руладой похмельной брани. - Раньше надо было приходить. Я уже запер. Я взглянул на часы. Половина десятого утра. Я изумился. - Я думал, напротив, что вы еще не открылись, - с любезной гримасой сказал я. - Думал! - фыркнул он. - А ты не думай. Ты делай, как положено, а не думай! И он пошел прочь, скрипя по снегу большущими черными валенками. Младший чин. Выходец из простонародья. Почему-то эти выходцы меня всегда сильно недолюбливали, почему-то мой вид был всегда им в тягость, их от меня передергивало и мутило, словно от стакана одеколона или от сильно выраженного еврея. Я к этому привык и не огорчился, и не стал подмазываться, как бывало раньше: мол, братцы, а я что? не свой? Я - чистокровнейший свой, не дворянских, ебенать, кровей... Я только плечами пожал и поперся вслед за выходцем, суля ему на бутылку. Он остановился в некоторой нерешительности, соображая, что слаще: власть надо мной или водка. Я поспешил накинуть еще одну поллитру. Он даже глазами блеснул.