Пёс крутнулся на месте, поджал хвост, улёгся, виновато взглядывая на меня влажными глазами. Я взял кота на руки, успокаивая:

— Ну-ну, без истерик! Как бы Кузьма Емельяныч тебя неврастеником не сделал…

Второй взрыв случился через полчаса. Пёс как бы сорвался со всех цепей и выл, не прерывая, в голос даже тогда, когда я снова выскочил в коридор. Он не хотел ничего слушать и понимать.

— У-у-у-у-у!… У-у-у-у-у!…

От календаря-плаката с полуголой кинозвездой остались клочья. Из квартиры справа, где, между прочим, обитала злющая бульдожиха, заколотили в стену. «Наверняка ведь и Полина Яковлевна, сучка, снизу слышит», — мелькнуло в голове. Фирс неодобрительно смотрел из своего угла, хмуро щурясь.

Я второпях оделся, прихватил фонарик — в подъезде нашем утвердилась хроническая темь, — отворил дверь. Принтер взвизгнул, бросился вон и мгновенно исчез.

Когда я спустился на этаж ниже, дверь квартиры Полины Яковлевны уже светилась щелью, и оттуда змеился шип:

— Пш-ш-шёл отсюда! Цыц, парш-ш-шивец!

Принтер неуверенно вилял хвостом, коротко взлаивал, просясь домой.

— Извините, — решительно встрял я в их диалог, — но его невозможно удержать. Он спать не даёт! Вы должны его впустить.

— Ещё чего! Я вам русским языком сказала: мне этот пёс не нужен. Забрали — забирайте. Спать мешает, — выбросите на улицу. Только мне спать не мешайте — у меня завтра работы невпроворот.

В цепочный узкий проём я разглядел, что хозяйка красовалась в прозрачной ночной сорочке. Сквозь розовую паутину ткани просвечивал ало рдеющий сосок… Чёрт бы её побрал с её алыми сосками и всем остальным стерва крашеная!

Я ухватил грубо пса за ошейник и поволок по лестнице. Он, упираясь, катился на твёрдых лапах, как на водных лыжах. Я вытащил прискуливающего Принтера, не желающего становиться Кузьмой, на волю, за дверь подъезда. Пускай ночь помучается, а завтра что-нибудь придумаем. Утро вечера завсегда мудренее. Только вот — снять ли ошейник?… Нет, лучше оставить, а то примут за бродячего барбоса, отловят на живодёрню.