Расхаживая по квартире, я с грустью отметила хаос, царивший в нашей жилой комнате, и с каким-то мрачным удовлетворением подумала, что завтра Коннору придется уже самому наводить здесь порядок. И самому варить кофе...

Кофеварка стала выбрасывать облачка пара; я отключила ее, налила две чашки крепкого кофе, не скупясь, добавила сахару и взбитых сливок: уже завтра я буду избавлена от всяких забот относительно нормированного сахара, а приобретенные на черном рынке сливки все равно нельзя хранить долго.

Кофе распространял изумительный аромат, и я в припадке эгоизма стоя, на кухне, с наслаждением прихлебывала из своей чашки, затем, вновь наполнив ее до краев, вернулась с двумя чашками в спальню.

Коннор по-прежнему лежал в постели и с едва заметной щетиной на щеках и тенью под глазами выглядел очень молодым, худым и уязвимым. Растрепанные светлые волосы делали его совсем непривлекательным, но почему-то я больше не испытывала к нему неприязни. Ведь не его вина, что мы поженились во время войны и что я должна покинуть его. Наверное, я могла бы и остаться, если бы похлопотала. Только он меня об этом не попросил...

Почувствовав, что я смотрю на него, Коннор приоткрыл один глаз, потом, протянув руку, поймал меня своими тонкими артистическими пальцами за запястье и потянул на кровать рядом с собой.

Я попыталась лишь нежно коснуться его губ, но из этого ничего не вышло, и мы оба здорово запыхались, когда голос радиодиктора заставил нас очнуться и напомнил, что времени у меня в обрез, а дел было еще очень много.

— Вот твой кофе, милый, — сказала я; мой голос внезапно как-то нелепо осекся, я расплакалась.

Коннор рывком сел — сонливость как рукой сняло. По странному капризу природы его светлые волосы сочетались с необыкновенно темными глазами. Ни слова не говоря, он взял из моих рук чашку, в несколько глотков осушил ее и вернул мне посуду.