— Я был безоружный. Винтовку оставил… На пасеку шёл.

Вагид был известным в округе пчеловодом. Давно, ещё при царе он собирал осенью со своей пасеки богатые урожаи и ездил продавать мёд по всему округу, бывал даже в Темир-хан-Шуре и Петровске.

— Подлый тухум. подлые люди…… — произнёс Гаджи-Али.

Повязка из простыни, которой Магомед-Эмин наскоро перемотал

Вагиду живот, густо побагровела, напитавшись кровью.

Чамсурбек резко выпрямился. Поднял глаза на окружающих:

— Где он сейчас? — спросил он резко. — Убежал?

Все молчали. Даже его мать перестала завывать и, забившись в угол комнаты, сделалась тиха и безмолвна.

— Убежал?! — спросил Чамсурбек снова, возвысив голос.

— Бежать было некуда — его не выпустили из села, — ответил Гаджи-Али тихо. — Омар сидит теперь у себя в доме.

Сказал, и осёкся сразу. Ведь своего дома у Омара больше не было. Его большая просторная сакля была переделана под сельский клуб.

— В бывшем своём доме, — добавил он поспешно.

— В клубе?! — взревел Чамсурбек, сразу вскакивая на ноги. — Здесь, у нас в селе?!

— Да. Заперся там.

Он оскалился, и глаза его, сверкнув, округлились. Не говоря больше ни слова, он бросился в соседнюю комнату и, сорвав со стены винтовку-трёхлинейку, тотчас побежал к выходу, торопливо вставляя в неё обойму и передёргивая на ходу затвор. По каменной лестнице гулко застучали его сапоги.

Никто не шелохнулся. Никто не проронил ни слова. Лишь умирающий тихо пошевелился и скривил лицо: то ли улыбаясь, то ли морщась от боли.

Возле клуба шумела толпа. Десятки мужчин, жилистых, загорелых, возбуждённых запрудили узкую кривую улочку. Толкались. Размахивали руками. И кричали все разом.

Некоторые с удивлением:

— Э, правда убил, да?

— Да нет, ранил, говорят. Кинжалом в живот.

Но больше с гневом, с яростью: