Желтоватые глаза Сковронека остановились на последнем разбитом окне чердака, откуда уже целый час клубами валил пар. Такое обилие пара означает жаркий огонь, а слишком жаркий огонь…

— Ах… ах… — заворчал ученый еврей, — они мне еще дом подожгут…

Он медленно подошел к бондарю.

— Слава господу богу, Мартин.

— Во веки веков… — ответил бондарь, прикасаясь рукой к шапке и складывая свои инструменты.

— Отчего это у Якуба такой огонь в комнате?..

— Да это она… греет воду для стирки.

— Ну-ну… а как он?..

Бондарь махнул рукой.

— Иной раз похоже, что пьян, — продолжал еврей.

— Какое там пьян! Просто упал с лесов и с тех пор стал какой-то… Ээх!.. не того… — объяснил бондарь.

— Ну-ну… Я это сразу подумал. Один раз он дрова у меня колол, так и часу не поработал, а уже устал. А в больнице ему совсем не помогли?

— Ну да, помогут они! Ногу — и то не вылечили…

— Франек… Франек… поди-ка сюда! — послышался голос с чердака, и из разбитого окна на собеседников глянула женская голова, замотанная желтым платком.

Старший из маленьких оборвышей, спрятавшихся при виде хозяина за истлевшими досками, бросился к лестнице.

— Это его дети? — спросил Лейзер.

— Его, — подтвердил Мартин. — Трос здесь, во дворе, а еще двое в комнате, больные.

— Ай-яй! — пробормотал еврей и, склонив голову, стал прислушиваться к разговору на чердаке.

— Где вчерашняя картошка, что была в горшке? Где? — спрашивал сердитый женский голос.

— Почем я знаю… матуся, — не очень уверенно отвечал детский голосок.

— Врешь, ты съел ее ночью. Юзя видела… Я тебе задам, ты…

— Ей-богу, матуся… чтоб у меня руки и ноги отсохли… чтоб меня холера!.. — визжал мальчик под аккомпанемент шлепков.

— Вот тебе!.. Вот тебе!.. — кричала женщина. — Будешь врать, будешь красть?.. будешь божиться?.. Вот тебе!

Каждое слово сопровождалось ударом мокрой тряпкой по разным частям тела худенького и грязного мальчишки, который, плача навзрыд, кричал: