Но о. дьякон плакал, и все чаще ударялась дощечка, сотрясаемая рыдающим и бьющимся телом. Лаврентий Петрович сел на постель, задумался и потом медленно спустил на пол затекшие ноги. Когда он встал на них, в голову ему ударило чем-то теплым и шумящим,- словно целый десяток жерновов завертелся и загрохотал в его мозгу,- дыхание прервалось, и потолок быстро поплыл куда-то вниз. С трудом удержавшись на ногах от приступа головокружения, ощущая толчки сердца так ясно, как будто изнутри груди кто-то бил молотком, Лаврентий Петрович отдышался и решительно перешагнул пространство, отделявшее его от постели о. дьякона,- полтора шага. Здесь ему снова пришлось передохнуть. Прерывисто и тяжело сопя носом, он положил руку на вздрагивающий бугорок, пододвинувшийся, чтобы дать ему место на постели, и просительно сказал:

- Не плачь. Ну, чего плакать?! Боишься умирать?

Отец дьякон порывисто сдернул одеяло с головы и жалобно вскрикнул:

- Ах, отец!

- Ну, что? Боишься?

- Нет, отец, не боюсь,- тем же жалобно поющим голосом ответил дьякон и энергично покачал головой.- Нет, не боюсь,- повторил он и, снова повернувшись на бок, застонал и дрогнул от рыданий.

- Ты на меня не сердись, что я тебе давеча сказал,- попросил Лаврентий Петрович.- Глупо, брат, сердиться.

- Да я не сержусь. Чего я буду сердиться? Разве это ты смерть накликал? Сама приходит...- И отец дьякон вздохнул высоким, все подымающимся звуком.

- Чего же ты плачешь?- все так же медленно и недоуменно спрашивал Лаврентий Петрович.

Жалость к о. дьякону начала проходить и сменялась мучительным недоумением. Он вопросительно переводил глазами с темного дьяконова лица на его седенькую бороденку, чувствовал под рукою бессильное трепыхание худенького тельца и недоумевал.

- Чего же ты ревешь?- настойчиво спрашивал он.

Отец дьякон схватил руками лицо и, раскачивая головой, произнес высоким, поющим голосом:

- Ах, отец, отец! Солнышка жалко. Кабы ты знал... как оно у нас... в Тамбовской губернии, светит. За ми... за милую душу!