- Кому надо, тот знал. - чувствовалось, что мать с немалым усилием раскрывает тайну детям, десятилетия лежавшую камнем на дне ее души, так глубоко. - Правильно, Вась, вы все трое в сорок четвертом родились... Ой, господи, дай силы... Отца-то летом сорок третьего ранило, а в зиму сорок четвертого его прямо с госпиталя совсем и отпустили...

- Ну и что? - вступила в разговор Дуня. - Мам, ты же говорила, что еще с довойны невестой его была, ждала...

- Не перебивай, - вдруг раздраженно повысила голос мать и тут же, словно обессилев от этой вспышки, чуть слышно добавила: - Я и сама собьюсь.

- Ничего понять не могу, как это... - тем не менее не успокаивалась Дуня.

- Чего тут понимать, все яснее ясного, - Мельников заговорил насмешливо. - Отец наш как с фронта пришел, здесь сразу с тремя гулял, в каждой деревне... Так, что ли?

Мать не ответила, лишь молча перебирала концы своего черного платка.

- Не может быть, не верю! - лицо сестры выражало какую-то одержимую веру в неверие. - Он ведь всегда такой положительный был... я же боготворила его... своему паразиту все время в пример ставила... он же все время в правлении, на должностях...

Дуня растерянно говорила еще что-то, а Мельников лишь с сарказмом качал головой.

- И как же это столько лет скрывать удавалось... даже от нас... ты, мама, сама-то давно узнала? - Мельников перестал усмехаться и печально смотрел на мать.

- С того самого сорок четвертого, когда сразу после меня сначала Зинка Бахарева, а потом и Маруська Зотова родили... доброхоты сразу донесли, глухо отозвалась мать.

- Знала... и молчала... и всю жизнь с этим? - не мог сразу постичь услышанное Мельников.