Только леность и апатия мешают нам слиться с единящей, всепобеждающей и величественной силой. Если бы однажды все люди в едином порыве протянули друг другу руки – все было бы им под силу, этим рукам, точнее, единой Руке, – даже самые грандиозные, самые возвышенные свершения. Мне всегда казалось, что в этой мысли есть нечто величественное. Жизнь возвещает о себе первым криком младенца, а потом мы, вы – словом, человечество – душим крик жизни, ибо боимся жить. Мы воображаем, что жизнь – это нечто непосильное… Благодарю вас, разве что полкусочка.

Он поискал глазами масленку, а Джеффрис подумал: так говорил Заратустра.

– Уж вы скажете, – благодушно заметила тетушка.

Энни отвернулась от Джеймсона. Потом вновь подалась вперед, ее сжатые руки отрешенно покоились на столе. Она подняла голову и смотрела вверх на желтый круг света на потолке. Лицо ее было в тени, свет падал лишь на подбородок и тонкую шею. Энни ничуть не привлекало то, за что ратовал Джеймсон, она не понимала, о чем это он. Глупенькой она не была, просто Джеймсон казался ей пустым болтуном. Став тенью Уильяма, она обрекла себя на нелегкую, одинокую, скучную жизнь. Джеймсон, постукивая ложечкой в такт своим словам, громко вещал о всеобщем братстве людей, но странный союз мужчины и женщины, союз, который создал Энни и сломал ее, был недоступен его пониманию. Джеффрис вдруг увидел ее – словно искра в желтом оплыве света, глаза блестят, желанная и близкая, она смеялась над ними.

– Все, о чем вы тут толкуете, – лукаво сказала тетушка, обращаясь к Джеймсону, – это социализм. Я, конечно, понимаю, вы шутите, но так можно дойти бог знает до чего. Знаете, не всегда уместны подобные разглагольствования, даже в шутку. Но что поделаешь – молодежь есть молодежь. Я и сама не прочь повеселиться.

Джейсон снова завелся: видно, он был полон решимости обратить тетушку в свою веру.