Бальзак, привыкший рассматривать в своей химии чувств все страсти, как бы они ни назывались героическими или низменными,- как совершенно равноценные элементы, в одинаковой мере интересовавшийся и совершенным преступником вроде Вотрена и гением нравственности вроде Луи Ламбера, не делал различия между нравственным и безнравственным, но, оценивая человека только по силе воли и напряженности его страсти, извлек именно этого, самого презренного, самого презираемого деятеля революции и империи, из тени, в которой тот нарочито скрывался. Он называет этого singulier genie1 единственным настоящим министром Наполеона и la plus forte tete que je connaisse 2, а в другом месте - "одной из тех личностей, у которых под поверхностью скрыта такая глубина, что они остаются непроницаемыми, пока действуют сами, и могут быть поняты только впоследствии". Это совсем не похоже на моралистические презрительные отзывы историков. И в своем романе "Une tenebreuse affaire"3 он посвящает этому "сумрачному, глубокому и необычному уму, который так мало известен", особую страницу. "Своеобразная гениальность,-пишет он,-столь ужаснувшая Наполеона, обнаружилась у Фуше не сразу. Этот незаметный член Конвента, один из самых выдающихся и непонятных людей своего времени, сложился и вырос в бурях революции. При Директории он достиг тех вершин, с которых люди глубокого ума получают возможность предвидеть будущее, основываясь на опыте прошлого;

затем вдруг - подобно посредственным актерам, которые под влиянием какой-то внезапно вспыхнувшей искры становятся гениальными,- проявил поразительную изворотливость во время молниеносного переворота 18 брюмера. Этот бледнолицый человек, воспитанный в духе монашеской сдержанности, посвященный в тайны монтаньяров, к которым он принадлежал, и в тайны роялистов, к которым в конце концов примкнул, долго и незаметно изучал людей, их нравы и борьбу интересов на политической арене; он проник в замыслы Бонапарта, давал ему полезные советы и ценные сведения.