«Он хотел быть моим мужем», — сказала бабушка.

«Как! — удивилась юная еще в ту пору тетка, бывшая уже четвертым ребенком, — тогда мы были бы не Кураевы, а Канавины?!»

«Вас вообще могло не быть», — сказала бабушка.

И о Канавине, с его «ровным чувством искренней дружбы», больше ни слова!

Претендентки на руку и сердце молодого врача, игравшего в любительских концертах на скрипке и прекрасного конькобежца, документальных свидетельств по себе не оставили, но сохранились безусловно достоверные предания, во все времена имеющие хождение наравне с документами.

Это было в Воскресенске. Это было зимой. Это было на катке.

Некая Леночка Янковская, влюбленная в деда и оберегавшая его даже от мнимых соперниц, набросилась на катке на бабушку, принародно обвиняя ее в том, что из-за ее неловкости (это бабушкина-то неловкость!) разорвалась цепь державшихся друг за дружку катальщиков и катальщиц, так называемая «змейка», раскрученная стоящим в центре самым сильным и умелым конькобежцем, естественно, дедом. Доктор Кураев, уже второй год работавший на одной из фабрик М. С. Попова, в чьей конторе на Петровке впоследствии привольно разместилось Министерство морского флота, был за справедливость, не думая о последствиях. Он тут же встал на защиту бабушки, убедительно доказав, что в разрушении «змейки» ее вины нет. «Ну и оставайся со своей Каролей!» — крикнула разобиженная Елена Янковская, уверенная в том, что худшего деду и невозможно пожелать.

Дед еще раз пристально посмотрел на бабушку, глядевшую на своего заступника сквозь слезы доверчиво и с благодарностью, и действительно решил остаться с ней навсегда, до последнего часа.

А Канавин не унимался.

Вот она, эта открытка из Нью-Йорка с видом высоченного, чем-то напоминающего нос океанского лайнера, небоскреба на углу Бродвея.