– Паша, – спросил я, всматриваясь в далекую горную гряду. – Отсюда видна Черная Щель?

Оборин покачал головой, встал, повернулся лицом к вершине и, рисуя в воздухе воображаемую черту, сказал:

– Если выйти к тому красному хребту, то по нему часа за два можно добраться к Черной Щели. Мы туда ходим на блокирование.

– Значит, это рядом?

– Рядом – не рядом, но по горам все же ближе, чем по шоссе.

Я тоже встал, тряхнул на себе снаряжение и пошел вверх.

– Не торопись, – сказал Оборин.

Я ничего не ответил.

Чем ближе мы подходили к вершине, тем больше дробилась она на отдельные валуны, казавшиеся снизу единым целым, теряла очертания и растворялась среди хаоса гигантских глыб. Ни озера, ни белых кубиков на его берегу, ни шоссе уже не было видно, и повсюду, куда хватало взгляда, громоздились залитые закатными лучами призрачные горы.

Я не заметил, как закончился подъем. Оборин, шедший впереди, ступил на ровную площадку, оглянулся и пошел по тропе влево, глядя под ноги. Вскоре нагнулся, что-то поднял и махнул мне рукой.

– Смотри, – сказал он, показывая мне кусок тонкой, как волос, медной проволоки. Мы не ошиблись, час назад здесь кто-то прошел.

– Товарищ капитан, здесь следы! – Оба Латкиных сидели на корточках, разглядывая отпечатки рифленой подошвы. – И не один человек, а целая группа.

– Ты думаешь, это банда? – спросил я.

Оборин пожал плечами, оглядывая скалы.

– Не знаю, старина, не знаю. Но вряд ли пастухи.

– Сколько, ты говоришь, ходу от Черной Щели до этого места?