И в этом безразличии отсвистел пароход, потащил мимо сумеречных берегов, в соловьином крике, в плеске воды под колесами. И безразлично прошел уездный городишко в пыли, где надо было пересаживаться с парохода на поезд. На минуту странным показалось наутро, что вчера поля и деревья были зелены, а нынче здесь, где мчал поезд, было еще серо. И вечером была Москва. Ничто не заметилось.
И новой ночью в номере на Тверской опять логически ясной стала нелепость приезда: были, любили, разошлись, ей никак не нужна выпись из постановления суда о том, что - "такой-то районный суд слушал и постановил" - быть ей свободной от прежних морозов и зацветать для новой любви,- новой любви у нее не было; новая любовь была у него,- но и о ней она ничего не знала, ибо его не было около нее вот уже три года. Что ей? - что же, она агроном, она горда!..и она горько плакала этой ночью, первый раз за эти дни.
В суд надо было явиться в 11, и она пришла без пяти одиннадцать. Он встретил ее в дверях, пошел навстречу, улыбнулся дружески, сказал:
- А я думал, что ты не придешь, стоило по пустякам тащиться, я бы прислал тебе выпись...- и замялся, и сказал, о чем писал уже в письме: - мне неприятно было посылать тебе повестку, это глупое слово "ответчица", словно ты подсудимая. Ну, как поживаешь, как дела?
Ответила:
- Конечно, глупо было приезжать, но у меня скопились еще дела по службе. Живу по-прежнему, много работы.