В то время в Авиньоне главарем демократов был некий Лекье. Купно со своим верным подручным, бывшим мясником Журданом, они заделались генералами среди черни и принялись неописуемым образом угнетать состоятельных жителей города. Различным унизительным поборам не было конца — не говоря уже о налогах, которые то и дело должны были платить лучшие граждане. Многие богатые люди сделались бедняками, многие из тех, что пытались противиться или только поднимали голос против варваров и грабителей, томились в городской тюрьме, в то время как чернь красовалась в награбленных дорогих одеждах и проводила время в обжорстве и пьянстве, хорошо зная, что присланные Национальным собранием Комиссары смотрят на все это сквозь пальцы.

Наконец мера народного терпения переполнилась. Граждане так озлобились, что только ждали подходящего момента, чтобы отомстить своим мучителям. И он настал 16 октября. Лекье, ослепленный своей властью и дерзостью, шел совершенно один домой из клуба демократов, где, вероятно, снова бражничал со своими приятелями. На узкой улочке он случайно столкнулся с группой лучших горожан, кои весь день работали на починке городской стены. Среди них был молодой Бигоне, ранее богатый торговец шелком и серебряными изделиями, ныне нищий человек, у которого было только то, что на нем. При виде главаря разбойников его охватил неудержимый гнев. Он сказал своим согражданам:

— Глядите, вон идет наш мучитель, правая рука парижских насильников. Долго ли мы будем терпеть — точно овцы, которых по одной гонят на заклание?

Но Лекье остановился и закричал но своей глупости:

— Это еще что передо мной за шатия! Трепальщики шелков, серебрильщики подков, захребетники! Вы что, забыли, что на улицах собираться запрещено? По одному! В ряд! Чтобы дух ваш не поганил этот свободный город и его свободных граждан!