— Молись, собака! Кайся в своих грехах Святой Богоматери, пока мы не отдали твою черную душу на добычу дьяволу и слугам его.

И разгневанные господа, богомольцы и сам священнослужитель на миг затихли, не желая мешать негодяю в его покаянии.

Но этот Богом отверженный и закоренелый убийца, который наверняка не знал ни Вольтера, ни энциклопедистов, ни прочих атеистов, открыл свой заплывший кровью рот и выкрикнул дурным голосом, который напоминал больше собачий лай:

— Плюю я на вас и на…

Его перекошенный взгляд хорошо выражал то, что он хотел сказать дальше. Чтобы предотвратить ужасное, неслыханное кощунство, Бигоне ударил его кулаком в рот. А когда негодяй покачнулся и упал на брюхо, вытянувшись ничком, то все собравшиеся снова накинулись на него, колотя и пиная, что он вполне заслужил. А Бигоне, выхватив у Фальконета шпагу самого Лекье, ткнул его в спину так, что конец ее уперся в каменный пол. Затем они выволокли труп из церкви и бросили посреди улицы на растерзание собакам и воронам. Затем господа, а равно и богомольцы поспешили разойтись и укрыться в своих домах, ибо город поднялся на ноги, безбожный звонарь на колокольне звонил во всю мочь, и чернь уже собиралась в грозные полчища.

Журдан и его свора поздно узнали, что случилось с их другом и атаманом. Но к девяти часам вечера они уже собрались у трупа Лекье. Свирепые вопли, как будто издаваемые дикими хищниками, слышались в толпе, насчитывающей тысячи голов и возрастающей дальше. Со всех концов спешили туда вооруженные негодяи, размахивая кулаками, наполняя все улицы руганью, угрозами и звоном оружия. Все добропорядочные и уважаемые граждане заперли двери, завесили окна и укрылись в глубине своих домов. Одному седовласому старцу, который любопытства ради остался у окна, угодили камнем прямо в лицо. У обувщика Бисолата, который запер дверь, когда в нее пытался вбежать Лекье, разграбили лавку, переломали всю мебель, а самого его с бесчестьем извлекли и бросили в зловонную камеру городской тюрьмы.