Две влажные сливы смотрели на Сметанина. Сливы были веселые.

— Ты кто? — спросил Сергей шепотом.

— Расул…

— Гамзатов, что ли?

— С ума, сошел… Гамзатов… Гамзатова не знаешь?! Магомедов я…

— А чего подъём задерживают?

— Не «чего», а «что» надо говорить; москвич называется…

— А ты откуда?

— Из Амишты…

— Что это за Амечта?

— Амишта! Селение в Дагестане… Мы уже здесь неделю. Все говорят, что москвичей привезут, вот привезут… Привезли вчера… Шумный вы народ, надо сказать. У меня ученики так не кричат…

— Ты учителем был?

— Был… Разве учитель — плохо?

— Они у меня ещё со школы в печенках сидят.

— Интересно знать, где у них ты… Сергей хмыкнул.

— Это верно… Что ж подъема нет?

— Столичным жителям дают проспаться… берегут…

Сметанин привстал и огляделся.

Большой двусветный зал был сплошь заставлен койками. Оставался только проход посередине и узкие проходы у окон. Койки были двухъярусные (ножки верхних кроватей вставлены в спинки нижних). Свет снежного дня за окнами был ослепителен.

На соседней койке голова к голове со Сметаниным лежал Ярцев. Сергей провел ладонью по его стриженой голове.

— Я не сплю, — сказал Ярцев; он перевернулся на живот и протянул Магомедову руку между синими прутьями спинок кроватей:

— Валентин…

— Расул…

— Давно здесь? — спросил Ярцев.