Две девочки едут далеко, легко их везут поезда. Зачем они едут до срока! К чему они едут туда! Ужели не страшно, не жестко от душной чужой новизны! На детских ещё перекрестках не детской уже крутизны. Неужто не вскрикнется: «Мама» — и не примерещится: «Жду!» Бредет переимчивость марта над морем по вялому льду. И только за дальнею мелью, не кажущейся глубине две юные чайки сидели иг жесткой, соленой солне. * Все засыпанные колодцы и умолкнувшие колокольни, утешительные заезды и временные аэродромы. Все простреленные апрели и признания после смерти. Все завалы, заносы, заторы, все заборы, загоны, заслоны. Занавешенные до срока зеркала в домах у поэтов. Птицы, ловленные на птицу, рыбы, пойманные на рыбу, звери, затравленные зверем, людьми замучённые люди — вдруг смешалось в одном виденье, уместившись на дне воронки, и осыпалось теплым пеплом на траву в середине марта. В накидке из розового органди, умытая пальмовым мылом, с тополиною веткой зеленой явилась мне нынче надежда. * Министр семи правительств Талейран не мог бы умереть на баррикаде, под пулей, на кресте или г засаде на минном поле от открытых ран. Он, старый коршун, умирал в гнезде. и клюв его из сенмарсельской ко;кн, его двойные веки были схожи с тем чучелом, что сохло на геозде. Он умирал, чтобы воскреснуть вновь