Михаил Павлов тяжело вздохнул и отвернулся от мутного, словно его мыльной тряпкой протерли, окна.

– Пора, – прозвучало из его уст, как приговор.

– Пора, так пора, – без особой радости отозвалась жена, казалось, что ее глаза мгновенно потеряли блеск.

Проводница уже гремела рычагами, поднимая площадку в тамбуре, протерла запылившийся поручень.

– Счастливо оставаться, – бросил Полундра железнодорожнице.

– И вам счастливо, – отозвалась женщина.

Крутыми металлическими ступеньками Павловы спустились из вагона. Единственный, кто с искренним интересом осматривался на перроне, – мальчишка.

– Папа, а этот город большой?

– Большой, – Полундра, как всегда, был немногословен.

– А он больше нашего?

Ольга болезненно искривила губы:

– Не задавай глупых вопросов.

– Почему же? – улыбнулся Полундра. – Вопрос не глупый.

– Теперь и этот город наш, – негромко произнесла женщина.

Мальчик повторил вопрос.

– Он такой же, как и тот, из которого мы приехали. Тут тоже хорошо, – не слишком уверенно произнес Полундра.

Спустя какое-то время синие «Жигули» с шашечками на дверцах везли семью Павловых по узким улочкам Советской Гавани. За окнами такси мелькали серые панельные пятиэтажки, старые деревенские дома, соседствующие с новенькими кирпичными коттеджами, на фасадах и крышах которых белели спутниковые тарелки. По мокрым тротуарам, еще не успевшим высохнуть после вчерашнего дождя, бродили бездомные коты и собаки. Редкие утренние прохожие, попадавшиеся на глаза Михаилу Павлову, казалось, тоже выглядели какими-то подавленными и потерянными. Всем своим видом Советская Гавань навевала провинциальную тоску и уныние.