— Что там произойдет, еще поглядим, господа. Оставим эти шутки, право, не до них! Кому еще чаю налить, самовар остывает!

Были не одни только шутки, разговор за стенкой шел и о серьезном; и хотя Яша не знал еще, кто такая муза Клио и что означают скрижали, кто Вольтер и почему красные колпаки называются фригийскими, он все же многое понимал. Услышав о чем-то новом, потом старался разобраться сам и только в крайнем случае спрашивал у взрослых. Докопаться хотелось своим умом; чужой своего не заменит.

Для своих юных лет он мог считаться достаточно толковым и уже немало знающим о жизни.

Знал — есть столица Петербург и есть Тмутаракань, есть дворцы и есть хижины, есть богатство, и есть такая нищета, не приведи господь. И хотя Яша мог убедиться: все это вместе увидишь в Петербурге — как свет и тьма, так и здесь одно без другого не существует, а все равно любил «Петра творенье». Сам-то вырос в деревенской глуши, а вот нравилась ему каменная прочность и живость городской жизни, хотя и хлебнул здесь немало лиха с того дня, когда его впервые оглушил грохот ткацких машин и втянула в себя и стала изматывать молодые силы подневольная фабричная маета.

От домика, где Яша сейчас находился, было рукой подать до текстильной фабрики заморского господина Торнтона, где сотни рабочих ткали добротные сукна, а сами жили впроголодь. С них, как и с Яши, там на каждом шагу драли штраф, а с Яши, кстати сказать, драли особенно — за строптивый характер, хотя работал он старательно и слыл искусным умельцем, за что бы ни брался.

И вот что важно: Яша был рабочим в первом поколении; до него в семье Потаповых, недавно только освобожденных от крепостного ига, не было фабричных: испокон веку в этой семье крестьянствовали, у земли жили. А он уже знал, что такое механика, станок, машина, трансмиссия, проходная будка, табель.