Немало наслышался Яша споров и на фабрике своей. «Пролетариатство» — так называли рабочих заводов и фабрик — бунтовало, все настойчивей заявляло свои права. Это слово «пролетариатство» доносилось порой до Яши и сейчас из-за перегородки. Он знал — фабричных рабочих власти продолжали считать крестьянами, и в паспортах так и значилось: крестьянин.
— У нас такого сословия нет, — говорил с важностью ломкий бас за перегородкой, но временами он пускал «петуха», и девушки весело прыскали со смеху. — Да чего заливаетесь, сударыни, факт же: есть у нас дворяне, купечество, мещане, и есть оно — крестьянство наше многострадальное, а работного сословия пока еще нет!..
«А почему нет? — задается вопросом Яша. — Мы же есть!..»
В комнате, где он лежит, полутьма; в углу — заляпанный сапожный верстак, по стенам на полках чернеют чиненые сапоги, башмаки, ботфорты, туфельки; видны и валенки и даже лапти. Остро пахнет мучным клеем, который Яша умеет хорошо заваривать; умеет он и немного сапожничать, сам чинит свои сапоги, умеет и в простых часах-ходиках разбираться; немного знает толк и в переплетном деле. Может и столярничать: табуретку сколотить, полочку, шкафчик.
И сейчас Яша подумал: а что, если рабочие начинают выступать на эту, как ее, авансцену? Рабочий человек все умеет, сумеет и свободу добыть и отстоять свое. А может и вовсе мир удивить.
Прознал как-то Яша, что в памяти питерцев до сих пор хранится случай: бурей повредило однажды высоченный шпиль Петропавловской крепости. И простой рабочий-верхолаз по имени Петр Телушкин при помощи веревок смело поднялся на самую верхушку острого шпиля (одолел больше сотни аршин высоты) и починил его.