— Это чозении, реликтовые ивы, — сказал Александр Георгиевич. Обратите внимание, кроме них и ольхи на галечных россыпях не поселяется ни одно дерево, а они чувствуют себя здесь прекрасно.

За ручьем тропинка изменила направление. Мы понемногу поднимались на одну из береговых террас. Облик леса становился иным. Все чаще встречались растущие бок о бок деревья разных пород, все теснее смыкались их кроны.

Вот дерево с пепельно-серой корой и листьями как у ясеня. Это амурское пробковое дерево, или амурский бархат. Странное название для дерева — бархат. А дотронешься до его сморщенной, такой шершавой на вид коры, и сразу станет понятным название. Действительно, под пальцами ощущаешь нежнейшую бархатистость. А вот громадное дерево — маньчжурский орех, близкий родственник грецкому.

Рядом с дубом стоит гигантский тополь Максимовича, дальше ясень, даурская береза, граб, липа. Неохватной толщины ствол кедра колонной поднимается ввысь. А вот еще великан, по сравнению с которым остальные деревья кажутся небольшими, — это цельнолистная пихта.

За поворотом тропинки я нагнала своих товарищей. Александр Георгиевич делал мне какие-то знаки.

— Смотрите, белая сирень, — сказал он.

Я тщетно оглядывала путаницу кустарников. Вот барбарис, это листья смородины, колючая заманиха. Нигде не мелькали знакомые листья сирени.

— Да вы не туда смотрите, — сказал очень довольный моим недоумением директор. — Вот сирень, — и он похлопал ладонью по мощному стволу в обхват толщиной. Высоко над головой ветви сирени сплетались с ветвями ильмов и тополей.

Через несколько шагов мы опять остановились.

— Вот еще знакомое вам дерево, — сказал Александр Георгиевич. Ствол был примерно такой же толщины, что и у сирени, и покрыт серой гладкой корой. Я закинула голову, чтобы увидеть листву. Но ветви начинались на такой высоте, что рассмотреть ничего не удалось.