…23 ноября, ближе к вечеру, на кабульском аэродроме приземлился «транспортник» «Ан-12», прилетевший сюда из Чирчика… Из зияющей дыры открывшейся рампы, словно это была рваная рана в самой заднице самолёта, на бетон аэродрома под командой какого-то ухаря-прапорщика спустилось около двух десятков юных мальчишек в новенькой форме… На аэродроме, как всегда, стоял гул, на который они, ещё к нему не привыкшие, озирались и втягивали головы в воротники бушлатов… Было уже довольно холодно. В конце ноября в этих местах уже частенько выпадает снег, но в этом году снега пока не было. Зато был мелкий, как пыль, холодный дождь. Да даже и не дождь как таковой, а противная мерзкая морось, висевшая сизой пеленой над Кабулом…

Им только сейчас, всего-то пару часов назад изнывавшим от тридцатиградусной жары в Чирчике, как-то вдруг стало холодно, зябко и до боли захотелось добраться до какой-нибудь захудалой печки, тёплого тандыра, в котором пеклись свежие лепёшки, или хотя бы развести костёр! Прямо здесь, не отходя далеко от самолёта!..

— Ну что, вьюноши, нахохлились как воробьи? — проговорил улыбавшийся белозубой улыбкой прапорщик. — Летели на юг, а тут холоднее, чем дома?

— В горах никогда не бывает жарко, товарищ прапорщик! — раздался голос из строя, откуда-то с левого фланга.

Прапорщик прошёлся вдоль строя в ту сторону и спросил:

— Кто это сказал?

— Младший сержант Эргашалиев! — последовал ответ.

— А-а-а, это ты, Мулла… А я-то уж подумал на секунду, что в нашем взводе объявился ещё один мудрец-философ, кроме тебя… За этим гулом даже собственный голос не узнаешь, мать его так!..

— Это плохо, когда человек не слышит самого себя… Тогда его сердце закрыто и для чужих слов, товарищ прапорщик…

— Ладно, младший сержант! — прапорщик махнул рукой. — Не время сегодня выслушивать твои мудрости от «дедушки Саттара». Пора отправляться в роту, товарищи «свежее пополнение»…