Я часто бывал у товарища дома. Мне было любопытно листать энциклопедию, где чуть ли не половина фотографий была замалевана тушью.
- Враги народа, - объяснил товарищ.
На одной стене висел портрет мамы мальчика, на противоположной - плакат с портретами членов Политбюро. В углу - иконка с лампадой.
- Маму папа тоже по клеточкам рисовал? - спросил я.
- Не, маму он так рисовал. Маму не по клеточкам можно, вождей нельзя. Вдруг выйдет непохоже!
Он говорил наставительно, как старичок, и при этом сильно окал.
- Мама простит, правительство никогда. Посодют.
Бабушка, лежавшая на печи, перекрестилась.
От нашего дома начинались три улицы. Одна из них вела к заводу. Вторая к стадиону. Третья на кладбище. Улица 3-го Интернационала. Улица Победы. Улица Горького. Кроме них в городе было много других улиц, носивших имена революционеров, ученых, поэтов, детей-героев. Они уходили в лес, в заглохшие парки, в овраги, упирались в монументы, обелиски, заползали в подворотни, терялись в песке...
За заборами
Заборы были главной декорацией моего детства. В нашем городке они были такой же частью пейзажа, как небо, река, бурьян и крапива.
Несколько газонов в центре города выглядели нелепыми чужаками. К тому же на них были таблички "По газонам не ходить", и это действовало, как "Осторожно, злая собака!".
Все заборы были кривыми и удивительно долговечными. Ходить по городу означало перелезать через или пролезать сквозь. Так, прежде чем оказаться во дворе школы, надо было пролезть сквозь пять заборных дыр, обогнуть пять огородов, пересечь два пустыря и, наконец, перемахнуть через школьную ограду.
На улицы я попадал редко. По улицам ездили, носили знамена или гробы. Порой даже казалось, что будь лазы в заборах пошире, то и некоторые похоронные процессии направлялись бы сквозь них. Дабы выказать почтение почившим, избегавшим улиц.
Сотни тропинок петляли по заброшенным садам, вдоль темных прудов, затянутых плотной ряской, спускались на дно оврагов, взбирались на горки, с высоты которых открывался вид на церкви без крестов и остатки усадеб.