Посмеете ль сказать: так повелел закон,

Ему сам бог, благой и вольный, подчинен?

Посмеете ль сказать, скорбя о жертвах сами:

Бог отомщен, их смерть предрешена грехами?

Детей, грудных детей в чем грех и в чем вина,

Коль на груди родной им гибель суждена?

Злосчастный Лиссабон преступней был ужели,

Чем Лондон и Париж, что в негах закоснели?

Но Лиссабона нет, - и веселимся мы.

Вы, созерцатели, бесстрашные умы!

Вдали над братьями вершится дело злое,

А вы причину бед здесь ищете в покое;

Но если бич судьбы познать случится нам,

Вы плакать будете, как плачут ныне там.

Поверьте мне: когда бушует море лавы,

Невинна скорбь моя, мои роптанья правы.

Нам, яростью судьбы теснимым там и тут,

Разнузданностью зла, коварством смертных пут,

Чей утлый дом не раз стихии разрушали,

Дозвольте нам скорбеть, собраться по печали.

Гордыня и соблазн - вещает ваш ответ

Желать благой судьбы, коль блага в сердце нет.

Отважьтесь вопросить кровавый берег Таго;

В обломках и крови откройте ваше "благо".

Спросите гибнущих на роковом пути,

Гордыня ль в них кричит: О небо, защити,

О небо, смилуйся, да идет чаша мимо!

Все благо, - ваш ответ, - и все необходимо.

Как? если б этот ад не пригрозил земле,

Не сгинул Лиссабон, - мир закоснел бы в зле?

Иль, скажете, не мог наш двигатель извечный,

Все зная, все творя по воле безупречной,

Нас вовсе не ввергать в печальные края?

Вулканов не зажечь, под почвой смерть тая?

Иль власти у него на это недостало?

Иль к немощи людской в нем состраданья мало?

Иль мастер не имел орудий под рукой,

Чтоб выполнить в веках свой замысел любой?

Смиренно б я желал, с творцом своим не споря,

Чтоб волны серные пылающего моря