- Казну везут в монастырь, - говорят около нас.

Через несколько минут, выбравшись на более просторное место, ямщики трогают вожжи, колокольцы заливаются, а повозки, минуя быстро идущую толпу, несутся на горку и исчезают из виду.

Впереди - пологий красивый подъем. Широкою лентой, окаймленная четырьмя рядами развесистых, старых берез, лежит дорога, вся пестрая, вся живая, усыпанная народом...

Но вот, в половине подъема, оказывается задержка. Торопливо пройдя полями, наперерез, из ближней деревни вышла на тракт кучка крестьян и стала в ряд, навстречу приближающейся иконе... И тотчас же около нее начинает как-то густеть и завиваться прегражденное течение людского потока.

Мы прибавляем шагу и слышим все яснее пронзительные причитания. Молодой женский голос, то исступленный, то жалобный, страдающий и молящий, разносится в воздухе, между тем как сзади, надвигаясь все ближе, растет торжественный напев тропаря.

- Кличет... - сказал Андрей Иванович.

- Кликуша... порченая... Под икону класть привели, - говорят кругом в толпе с живым интересом.

- Пока до Митина дойдем, штук десять выведут, - прибавил равнодушно какой-то немолодой мещанин.

- Баловство одно! - кидает Андрей Иванович.

- Баловство и есть... Поучить бы хорошенько...

- Поучи-ить? - язвительно и звонко подхватывает какая-то бабенка. - Чем она виновата? Иная от вас и закличет, от учения вашего...

- Да, говори!.. Стоят этакие же вот две сороки. Одна и спрашивает у другой: "Ты ноне, Аниська, станешь выкликать, что ли?" - "Нет, мол, не стану, сыро!" - "Ну так погляди у меня калачи, я покличу маленько..."