- Ступай ты, служивый, от нас. Не рука нам, значит... Иди, иди!

- А-яй! Глухой я, ничего не слышу... А прежде на бубен играл... Ай-ай, как я играл на бубен...

Долговязый, черный золоторотец флегматично поднимается с бревна, берет старика за шиворот и ставит на дорогу. Порядочный толчок сильной руки показывает служивому, что от него требуют. Подхватив котомку и тревожно оглядываясь, старик суетливо бежит по тропинке. По-видимому, только теперь он сообразил, что имеет дело не с праздными дорожными зеваками, которым любопытно знать, как он играл на бубне, а с людьми, которые заняты делом. Рать богомольцев имеет своих отсталых и павших, а это мародеры. Они смотрят на нас, сидя на своем бревне, как коршуны, из-под насупленных бровей. Только один, с толстою физиономией, одетый в женскую кургузую кацавейку, глядит веселее и даже не без юмора.

- Что, отстали, господа? - спрашивает он.

- А вот, - угрюмо отвечает мой спутник, шагая мимо, - смотрим, не попадется ли где работишка...

- Какая?

- Грузчики мы, карманы выгружаем, - отвечает Андрей Иванович невозмутимо.

- Ишь журавль долговязый!

- Что ты ругаешься?

Андрей Иванович мгновенно поворачивается. Его странные, глубоко сидящие глаза сверкают из-под шапки рыжих волос (картуз у него спрятан в котомке). Он большой любитель кулачного боя и считает ниже своего достоинства справляться о числе противников. Несмотря на долговязость и сухощавость, его фигура обличает незаурядную силу. Длинные сухие руки заканчиваются громадными красными кулаками. Сомнительные субъекты мрачно оглядывают его, производя безмолвную оценку. Только кацавейка, по-видимому, готова принять вызов.

- Сиди ты, "машка"! - останавливают его. - А вы, господа, идите себе своей дорогой.

- И то идем. А ты не моги нам указывать... - горячится Андрей Иванович.

- А ты не горячись, - выскакивает кацавейка, - я, брат, и сам с усам. Ка-ак махну...