Кому чего нельзя, а Алексей этот, бывало, колхозным тракторишком себе клин запашет — от света до света не обойдешь. А потом, как из колхоза-то смылся, катит, бывало, на своем велосипеде со спиртового, а бабы с тяпками тюкаются на поле. «Привет, — кричит, — тетеньки! С сорнячком воюете?»

— Ведь не он один, — уже слабо сопротивлялась Валюшка.

— А на других-то и вовсе наплевать: мне не за них дочь отдавать. Нам хором расписных не надо, был бы свой человек, в деревне не чужой. А этот как пень среди рощи торчит: сок тянет, а ни пользы никому, ни радости. Землю колхозную под себя подобрал, а подступись к нему с колхозной нуждой, ты думаешь, помогнет? Тут вот года три назад всем правлением просили, чтобы вышел хоть в воскресенье, в ремонте помог. Знаешь, чего сказал?.. «У меня, — говорит, — по воскресеньям три праздника: банница, блинница и жена-именинница». А и пошел бы, так слупил не маленько. — А сама подумала: «Девке ведь двадцать — не все же за руку водить да веником грозить…»

Вечером, ложась спать, сказала Мане сурово:

— Вот чего, красавица! Ты это дело еще обдумай: там ребенок. Не примешь его к сердцу, лучше не ходи. Досаду свою на чужом дите вымещать не следовает, дите не виноватое.

И тут услышала, как горько задышала Маня.

— Ну, чего еще? — дрогнувшись голосом, спросила тетка Агаша.

— Мам! — со слезой сказала Маня. — Как мне после такого обмана здесь жить? Вся деревня знает. А тут, говорят, скоро приедет… Я бы сейчас не только в Воротово, за сто верст отсюда подалась бы…

6

После свадьбы Алексей привез Маню к себе в Воротово.

Прошли через большие темные сени в кухню. Там на подстилке на полу сидела годовалая девочка, вся в отца: «седая», белобровая, с очень светлыми, как вода, глазами. Старуха, тетка Алексея, подняла ее и унесла из избы, чтобы «не мешалась».