— Рыжая-то… барышня… катит на войну, — еще оживленнее шепчет Даша. — Как же! в «милосердные» поступает. Ейная куфарка сказывала в мясной. Брыллиянты, сказывала, продает. Разливается, плачет… Три недели при гошпитале милосердному делу обучаться будет… А потом «аllо»!
— Ну? — изумляется фрейлейн и подкатывает глаза под самую челку.
— Ей-Богу. Платье подарила куфарке — богатеющее… Фу-ты, ну-ты! «На — говорит — Маша, на память, может убьют, тогда некому оставлять».
— О!
— Верно. Очень его любила. Бывает это промеж их зачастую. Да, добрая барышня, особенная была. Куфарка очень жалеет. Не то что наши аспиды, прости Господи! Тьфу! — И энергично плюнув, Даша усиленно тянет ремни чемодана фрейлейн.
VIII
Листья опали, и ровные тонкие стволы кротегуса обнажили свои острые иглы и кажутся теперь каким-то уродливым колючим чудовищем.
Цветы давно скошены заодно с травой, и их желтые высохшие стебли сиротливо выглядывают из-под темного ковра опавшей листвы.
Ника, тихенький и послушный, чинно сидит на скамейке подле сухой и чопорной англичанки, заменившей отказанную фрейлейн.
Нике не трудно быть теперь тихеньким и послушным. Его никуда не влечет, не тянет с тех пор, как в его уголку стало так пусто и сиротливо… с тех пор, как опали листья кротегуса и из серого домика исчезло страшилище, так живо интересовавшее Нику.
Нике суждено было еще раз повидать рыженькую Мушку… но он едва узнал ее, когда она уезжала из серого домика, гладко причесанная, помолодевшая разом в сером платьице и белой косынке сестры милосердия. И Нике показалась она не такой уже розовой, как раньше, и под светлыми глазками не было теперь черных червячков, которые так смущали Нику…
Она ласково кивнула Нике, как старому знакомому, и в груди Ники разом что-то стихло и оборвалось… На другой день, когда уезжала мама, Ника не плакал и не волновался.