Вот и берег. Не нуждаясь в окрике, лошади с завидной бодростью вынесли сани наверх и остановились перевести дух. Мы все в темноте улыбались, но не показывали виду, что очень уж рады благополучной переправе. Выливай из сапог воду, отжимай портянки, сейчас дома будем! — раздался обнадеживающий приказ, и мы покорно закряхтели, стаскивая отяжелевшую, непослушную обувку.
Закутав ноги чем попало, я уселся в сани, завернулся в тулуп и, дрожа от холода, сжал зубы, чтобы они перестали клацать. Обоз тронулся. А через десять минут мы уже стояли около большого темного строения, ребята зажигали фонари, стучали на крыльце сапогами и ломились в дверь, которая, кстати говоря, даже не висела на петлях, а стояла просто прислоненной к косяку.
Мы разожгли в железной бочке посреди комнаты большой огонь. Железо быстро нагрелось, бока печки по-розовели. В трубе загудело, тепло ощутимо разлилось по комнате, и мы все, как по команде, бросили тулупы, улеглись на спину и протянули к красной печке окоченевшие ноги. Как гора с плеч!
В те годы к нам почти не приставали всякие несносные ангины, гриппы и бронхиты. Самое большее, что позволял себе крепкий организм северян, — это легкий насморк, который проходил уже к утру и не досаждал больше пяти часов кряду. И на этот раз ночная ванна прошла бесследно. Мы только посмеивались друг над другом, блаженно поворачиваясь к печке то спиной, то боком. А потом, задав лошадям корму и поужинав, уснули на тулупах, разостланных по полу этой большущей, не очень уютной комнаты. Все-таки старая фактория оказалась здесь очень и очень кстати.