Мои спутники вставать, как видно, не собирались. Собственно, и я мог бы еще поспать. Спешить нам некуда. Пути осталось на 3—4 часа, все равно к вечеру успеем в совхоз. Но мне уже не спалось. Я встал, набросил телогрейку, сунул в печку пять поленьев, накидал под них сухих щепок, заготовленных еще ночью, поднес спичку и, убедившись, что пламя разгорается, вышел во двор умыться.

Знаете ли вы, как чертовски приятно натереться поутру сухим, колючим снегом! И ежишься, и кряхтишь, и пританцовываешь, а не убегаешь в дом и до тех пор изо всей силы трешь в ладонях и на груди адски холодный снег, пока не почувствуешь воду, пока не разгонишь в руках и на лице кровь, пока не убедишься, что тело твое окрепло, живет, покраснело от прилива сил.

Вытершись, я опять залез в телогрейку и шмыгнул в дом, чтобы отогреть у печки застывшие красные пальцы.

Ребята по-прежнему лежали под тулупами, молчали и только деликатно кашляли. Было от чего кашлять! Из печки валил такой густой дым, что весь зал наполнился им, и только над самым полом еще держалась полоска светлого, холодного воздуха, придавленного дымом.

Я бросился к печке. Тяги совсем не было. В чем дело? Неужели за ночь набилось столько сажи? Или что-нибудь обвалилось там? Дрова тлели тусклым жарком, дым валил в дверцу и в щели железного колена. Вот досада! Я выскочил за дверь, набрал в легкие как можно больше холодного, вкусного воздуха и решительно шагнул в густой, едкий дым. Стараясь не наступить на притихших хлопцев, отыскал еле теплую железную трубу и, вооружившись поленом, принялся обстукивать ее. Мягкое железо сминалось, я кашлял вовсю, но тяга не прибавлялась. Пробка застряла где-то в камине, в кирпичах.

— Бес с ней! — сказали мне с пола. — Потуши эту дымовую шашку да открой, пожалуйста, дверь. Задохнемся...