- Да ты посылал ли ему книги-то?

- Каким образом могло случиться, что твои книги дали ему такое направление?

- Вот уж именно "чудеса в решете"!

Федор Петрович и при этих настойчивых вопросах пытался было как-нибудь отвильнуть от прямого ответа, - но, наконец, видимо изнемог. Он глубоко вздохнул, беспомощно опустил голову и, с выражением той же беспомощности расставив руки, произнес почти шепотом:

- Шер-ше ля-фам!

Это совершенно неожиданное вторжение в разговор об известном предмете ни в чем ему не соответствующего сообщения - прежде всего ошеломило всех собеседников; затем, когда они начали мало-помалу приходить в себя, то разговор их уже не подлежал пониманию не только постороннего наблюдателя, но и их самих, совершенно сбитых с толку.

- Так вот в чем дело-то!.. Стало быть, ты ничего не исполнил? Ни книжек, ни...

- Какие тут книжки! - беспомощно хватаясь за голову, стонал Федор Петрович. - Какой тут народ!.. "Женись! Женись!" Двадцать раз я видел у нее в руках револьвер!.. Какие тут заботы о мальчишке, когда каждую минуту грозила смерть?.. И как это удивительно случилось! Встретился я со старым приятелем на одной станции... Облобызались... Не раздеваясь, пили на радостях два дня... Потом очутился я в каких-то дебрях... Помещичий дом.. Очаровательная особа... пение... признание ..

И затем... Что я перенес! Что я вытерпел!..

Отчаяние Федора Петровича, в которое он сумел внести частицу комического элемента, - решительно возобладало над упреками Федору Петровичу за его негуманный поступок с мальчиком и выразилось в шумных спорах о женщинах вообще. Женолюбцы и женоненавистники окончательно завладели разговором, и народ и просвещение - все это исчезло в шуме и гаме общего галдения о женщинах. - Федор Петрович хотя и не переставал взывать: