- Как же это ты с отцом-то так жестоко поступаешь? - сказал я мальчишке с укоризной. - А?

- Не безобразничай!

- Но ведь все-таки, - говорю, - он ведь отец тебе?

- Отец, - а безобразничать не дозволим. Мы и так все, вся семья из-за него почитай что раздеты, разуты, а гоняем день и ночь, скоро скотина без ног останется. Как же он может наши трудовые деньги пропивать? Вот и получи!

- Кто это ему глаз-то разбил?

- Да он сам разбил-то! Мы только, всем семейством, связали его...

- Это отца-то? Всей семьей?

- А чего ж? Почитай бога! Держи себя аккуратно!

- Ну, - говорю, - брат, кажется, что БЫ поступаете вполне бессовестно! Как же так не уладить с отцом какнибудь пс-дрзтому? Что же это такое? Ведь он отец!

И, признаюсь, я неожиданно впал в нравоучительный тон и стал развивать мальчишке самые гуманные теории.

Говорили и о Христе, и о терпении, и о преклонной старости, которую надобно чткть, уважать, к которой надобно снисходить. Говорил, что вообще необходимо любить ближнего своего, яко сам себя... И так далее. Он слушал меня чрезвычайно внимательно, ехал тихо, и вдруг я услыхал, что он плачет, просто "ревнем ревет", как говорят о таких слезах.

- Что это ты? - спрашиваю. - Что с тобой?

- Ты думаешь, мне сладко этак-то делать? Нешто бы я посмел, ежели бы всех не жалел?.. Погляди-кось, какое семейство-то, всем пить-есть надо... Маменька и совсем, того гляди, исчахнет; а он сам ее еще бьет.

И рыдает-рыдает.

- У меня вся душа изныла от тоски... Жаль мне и братьев и сестер... А иной раз совсем осатанеешь... Знаю я грех-то мой!

Он был в таком отчаянии, что я решительно растерялся и не знал, что сказать ему в утешение.

- Отдай деньги-то маменьке! - всхлипывая, прошептал он и остановил лошадей.

Около разоренного большого двора с развалившимися воротами стояла сгорбленная старушка, в глазах которой можно было все-таки видеть, что и она на своем веку попила-поела всласть! Отдав ей деньги ("Уж все, батюшка, полностию, все!"), мы поехали своей дорогой, и мальчишка продолжал тосковать.