- Да, кабы родитель помер. Так у нас бы был порядок... А то нешто можно!..

- Ну, уж смерти родителя ты не дожидайся... Это будет, как угодно богу!

- Само собой... Ишь он пьет-пьет, все не напьется...

- Ну, уж это делать нечего. Надо терпеть. Ты, вместо того чтобы вот смерти ждать родителя да синяки ему ставить, ушел бы на чердак или куда-нибудь... и учись...

Ну, словом, о просвещении... в самых по возможности очаровывающих этаких чертах, В заключение обещал давать три целковых в месяц.

Задумался мальчишка... Долго думал, потом весело тряхнул волосами и весело произнес:

- Кабы грамоте-то научиться, пуще всего в писаря, ежели.. Выгодное дело...

Признаюсь, покоробило меня это слово. И уже тогда я подумал не в хорошую сторону о просвещении-то вообще.

Не утерпел и сказал ему:

- Ну, уж этого я, друг любезный, не ожидал от тебя...

Ты знаешь, отчего писарь-то богат?

- Известно знаю, - доход.

- А справедливо это простой бедный народ-то обманывать? А ты еще о справедливости-то толковал!

И тут я опять - и в этом направлении стал внушать ему и сказал, что просвещение нужно вовсе не для дохода, а для того, чтобы делать ближним добро. Словом, поддерживал в нем уважение к книге, потому что не знал, что придумать для малого в практическом отношении. Думал я было перетащить его в Москву, в ремесленное училище, да кз знал еще, будут ли средства. Все-таки, приехав на станцию, я вновь повторил ему, что книги ему пришлю и по три рубля давать буду; адрес его записал и втайне решился сделать для него все, что только возможно".

Едва Федор Петрович договорил последнее слово, как лицо его, в первый раз за весь вечер, омрачилось какою-то тяжкой думой. Он как бы растерялся, но, помедля и посообразив, вдруг как-то подбодрился и со взглядом, которого тоже никто из знакомых Федора Петровича прежде не замечал, потому что никогда никто не видывал в его глазах той черты хитрости, которая промелькнула именно только в этот вечер, довольно бодро сказал: