— Надеюсь, это не ваш «припадок»? — спросил купец и с улыбкой посмотрел ему в лицо.

Но купцу этого не следовало делать: «припадок» господина Нике был уже совсем близок, и ничего не подозревающий шутник дорого поплатился за свою неосторожность.

Купец сказал, что, по его мнению, надо пойти и как следует вымыться.

С этого времени господин Нике уже не оставлял постели.

Погода как будто грозила никогда не измениться, и море с каждой вахтой, с каждым рассветом становилось всё бурнее и бурнее. Туман приходил и уходил, вихрь на короткое время прогонял его, но очень скоро он окутывал нас снова, и беспрерывный свист снастей доходил даже до нижней палубы. Ночью несколько коек сломалось, люди скатились на пол; усталые и измученные морской болезнью, они натянули на себя одеяла и озябшие, полунагие, не в силах достать свои матрацы, они самым жалким образом заснули на каких-то мешках и сундуках.

Около полуночи какая-то женщина просунула голову в дверь нашей каюты. Она с трудом взобралась сюда по крутой лестнице из отделения для семейных.

Фонари угрюмо горели на своих крюках, и голова женщины странно вырисовывалась в отверстии люка.

— Не может ли кто-нибудь сходить и заявить, что внизу, на дне парохода, страшный шум?

Никто не отвечал.

Женщина закричала громче, чтобы разбудить кого-нибудь:

— Нет ли кого-нибудь, кто бы заявил, что на пароходе течь?

Теперь некоторые громко рассмеялись, и женщина ушла, настойчиво продолжая бормотать, что пароход дал трещину.

Господин Нике в самом плачевном состоянии лежал на своей койке. Это был всё один и тот же, подозрительный, непрекращающийся «припадок». Кто-то из его товарищей спросил его даже, не умер ли он.

— Нет, так счастливо для него это ещё не кончилось, — пробормотал он.

Сверху, с дека доносились к нам слова команды офицеров, и с верху до низу покрытый галунами капитан, который всегда очень насмешливо смотрел на нас, эмигрантов, и несколько раз приказывал нам сойти с дороги, теперь сам лично стоял на капитанском мостике.