Холодная изба, набитая доотказа. Ходят взад и вперед, впуская клубы белого морозного воздуха на лежащих тут же у порога людей. Накурено «турецким из своих огородов». Горит малюсенькая лампочка ярким беловатым светом.

— Ишь богачье — скипидарь жгуть, — замечает привезший Кирибаева ямщик.

— Будь он неладен. Погляди — сажа полетит. Весь потолок испакостили не домоешься, — откликается хозяйка.

— Не карасин, известно, а супротив масла все лучше.

— О карасине, видно, не поминай. До лучины достукались с войнами-те. В городу лучина пошла. Из урмана возят. Там хватит.

— У нас хватит, — подтверждают сидящие за столом урманцы.

— Сейчас вон везем два воза. Лучина первый сорт. Кирибаев пробирается к столику, где сидит человек с книгой.

Тот неохотно берет «прогонную», долго рассматривает надпись, потом лениво записывает и кричит:

— Ванятка, кому за очередь?

— А куды? — отзывается с полатей ребячий голос.

— На урман.

— Мыльникову, кажись.

— Ну-ка, сбегай. Скажи, утречком штобы.

С полатей выбирается мальчуган, напяливает полушубок, схватывает шапчонку и хлопает дверью.

Минут через двадцать, когда Кирибаев только что пробрался к чайному столу, пришел Мыльников. Началась руготня, счет очередей. Выплыл какой-то поляк («лучше моего живут!») и однолошадный чувашин («я виноват, что он завести не может?»). Много раз упоминается хана, но кончилось тем, что Мыльников согласился.

— Кого хоть везти-то?

— А вон, — указывает нарядчик.

— Поклажи-то много?

— С полпуда не будет, — успокаивает Кирибаев.

— Ну, так завтра на свету приеду. А то ко мне пойдем. Все равно где спать. У меня, поди, лучше будет. Бабы самовар ставили, как пошел.