Громадных размеров кит выпрыгнул выше гребня самой высокой волны и, взмахнув гигантским хвостом, метнулся в сторону обреченного корвета. Страшный удар потряс судно. Но прежде, нежели в образовавшуюся в корпусе корабля рваную пробоину хлынули мощные потоки воды, надломившись, повалилась за борт единственная уцелевшая до того времени мачта, унося за собой в пучину и нашего героя. Черная бездна сомкнула над ним свою жадную пасть. Но прежде чем разуму покинуть бренное тело, странные видения пронеслись перед мысленным взором послушника валаамского...

Он совершенно явственно узрел поначалу заваленный дикими и величественными каменными глыбами валаамский дремучий бор — все больше сосны да ели,— и такой густой, что кажется, ни одна человеческая нога не ступала здесь со времен Ноева Потопа. Тишь. Покой. Вроде даже и птиц и зверя лесного не слышно. Угрюмые, но вместе с тем до боли в сердце родные места... Промелькнула сирая деревушка средь страны Тысячи озер, потом — старенький погост с покосившимися крестами и ушедшими глубоко в землю замшелыми могильными плитами... Еще выплыл вдруг крутояр красного с черными и серебристыми прожилками гранита. А на берегу том, подле светлых ладожских вод, расположились монастырские насельники. Пыхтит пузатый самовар с петушиной маковкой кранца да курьими же лапками у поддона. По соседству — полные корзины лесных гостинцев. И видит Римма, будто со стороны, себя же самого, вытаскивающего на берег утлый челн с крутым носом, да с уловом, кстати сказать, немалым.

Невдалеке попыхивает огоньками костер, потрескивает хвоя, потягивает сладким дымком — не дурно братии и ушицы доброй отведать. Ширкают прошку охальники-иноки да потягивают благостный липец, поскидав с себя кто клобук, кто скуфейку — благо настоятеля-архимандрита не видать... За высокой монастырской оградой лает и подвывает собака...

Шел 182... год. Охоцкий, как его тогда называли, порт поразил Римму обилием и необычайностью кораблей и судов.