Перед ним стояла старуха. Этот в машине зовет тебя, сказала она.

Они снова ехали по Виа Тибуртина, все еще далеко от центра и отеля Мэллона, и когда он похлопал себя по груди, на счетчике было восемьдесят евро. Шофер заметил этот жест и поднял глаза к зеркальцу. Мэллон смотрел в заплаканное окно и не подавал вида. Взгляд отпустил его. Мэллон притворно зевнул и, сделав вид, что потягивается и усаживается поудобнее, незаметно ощупал себя и убедился, что бумажника нет.

По ветровому стеклу хлестал дождь, навстречу неслись слепящие фары. Было только начало седьмого, но небо почернело и озарялось далекими молниями. Во рту у Мэллона пересохло. Он глубоко вздохнул и выдохнул с таким шумом, что шофер опять посмотрел в зеркальце.

У меня неприятность.

Взгляд шофера метался между дорогой и зеркалом.

Я потерял бумажник.

Что?

Бумажник пропал.

Говорите, у вас нет денег?

При себе нет. Думаю, смогу взять в отеле. Если ссудит портье и припишет к моему счету.

Таксист пригнулся к рулю, вглядываясь в стену дождя. Он включил поворотник.

Если сегодня не достану, завтра получу непременно. Утром. Надо только позвонить в Женеву. Собственные слова прозвучали в его ушах как лепет беспомощного мошенника, но он добавил: я расплачусь с вами.

Вы знали, сказал таксист.

Что? Что вы сказали?

Ответа не было. Шофер медленно съехал на обочину и остановил машину. Было что-то ужасное в размеренности его действий, в его молчании, в окаменевшей шее. Он сидел, не отпуская руля, и смотрел прямо вперед. Мистер американец, сказал он и издал свистящий звук. Мимо проезжали машины. По крыше барабанил дождь. Мэллон хотел что-нибудь сказать, но побоялся — точно ненависть шофера была газом, который взорвется от первого же слова. Он чувствовал, что как бы потерял право говорить.

Выходите, сказал таксист.