Вчерашнее обсуждение прошло плохо: Мэллон придрался к нескольким намеренным неточностям в заявке Il Dottore. Девелоперское агентство, где работал Мэллон, могло решить судьбу программы Сильвестри по строительству водоочистных сооружений в Восточной Африке. Искажения в заявках на субсидии в подобных документах весьма обычны, и на самом деле правление агентства уже решило поддержать программу. Мэллон прибыл сюда, чтобы прояснит у Dottore Сильвестри условия финансирования, а не для того, чтобы демонстрировать свое чутье на туфту. Вчера он дал Il Dottore понюхать кнута, и, возможно, создал у него впечатление, что проект отправят в мусорную корзину. Это впечатление надо было исправить, пока о нем не узнало его начальство в Женеве.

Он наклонился к карманнику. Кряхтение и позывы прекратились, но тот упорно не желал отдышаться. Уже лучше, сказал Мэллон. Можете встать? Постарайтесь. Ну-ка, сказал он и, схватив воришку под руку, силой его поднял. Тут он впервые увидел его лицо — круглое смуглое лицо, с маленьким круглым ртом и пухлыми, по-девичьи нежными губами. Несмотря на блестящие потом толстые щеки, претенциозность ниточки усов и прилипшие ко лбу жидкие пряди, вид его выражал достоинство — и достоинство оскорбленное. Тяжело дыша, карманник смотрел на Мэллона темными глазами. Как ты мог? —  спрашивали они.

Естественным ответом было бы: потому что ты хотел обворовать меня. Но Мэллон еще помнил прилив радости оттого, что хорошо попал локтем — сделал человеку больно. Он до сих пор ощущал приятное щекотание в коже, нервную бодрость, подъем. Откуда эта радость, он сам не понимал, но знал, что источник ее глубже, чем эта предотвращенная кража.

По тенту застучали крупные капли дождя.

Как вы? спросил Мэллон. Идти можете?

Воришка отвернулся, словно оскорбленный лицемерной заботой Мэллона. Он оперся обеими руками на витрину и понурился; плечи его вздымались и опускались. Седая женщина в магазине постучала в стекло и жестом велела уйти. Вор не отреагировал; она постучала сильнее и продолжала стучать.