Мне предстоит невеселый путь от чисто старческой амнезии, когда ты помнишь события детства, не помня того, что было утром, к полной тотальной утрате памяти, неузнаванию близких людей и к погружению в некую ночь — не мыслю, не чувствую, но существую. Сначала — пустыня, потом — пустота.

Смотрю в распахнутое окно — в небе стоит неподвижное облако, похожее на овальный мяч американского футбола, плавится кипящий асфальт, вывески лезут одна на другую. На перекрестке возвышается сооруженный зазывалами громадный щит шутовского вида, рекламирующий какую-то партию. Течет человеческая река. Так выглядит мир, когда я узнаю, что жизнь моя перевернулась.

— Каким я временем располагаю?

— Трудно сказать. Но я убежден, некоторый срок у вас есть. Чтоб привести дела в порядок.

— Нет у меня особых дел.

— Тем лучше. Вы пьете?

— Пожалуй, нет. Когда-то мой друг давал мне понять: надо спиваться. Будет легче. Я не последовал совету.

— Сам-то он спился?

— Да, в полной мере. Но это не дало ему счастья.

— Рассчитывать на счастье — ребячество, — роняет Тимофей Аполлонович.

— Он и покоя не обрел. Бросился под машину.

— Намеренно? Или по пьяни?

— Скорее — намеренно. Хотя алкоголь в крови обнаружили. Впрочем, он был давно проспиртован.

Зачем я вспомнил сейчас о Владимире? Не знаю. Но — вспомнил. Могу еще вспомнить. Профессор Тимотеус стучит костяшками пальцев по стеклу, лежащему на его столе. Лицо его вновь торжественно-скорбно. Как и его баритон:

— Что делать? Жизнь, к несчастью, не мать, а мачеха.