- Как же тебя зовут? - спрашиваешь ты его.

- Одрадек, - отвечает он.

- А где ты живешь?

- Неопределенное место жительства, - говорит он и смеется; однако это только смех, который можно издавать, не имея легких. Он звучит примерно так, как звучит шелест в опавших листьях. На том разговор, как правило, и заканчивается. Надо сказать, что даже эти ответы не всегда можно получить от него; зачастую он долгое время остается нем как дерево, которое, кажется, и составляет всю его природу.

Впустую задаюсь я вопросом, что же будет с ним дальше. Может ли он умереть? Все, что умирает, имело прежде какую-то цель, выполняло какую-то деятельность и от этого извелось; к Одрадеку это не подходит. Неужели тогда он и под ногами моих детей и внуков будет еще когда-нибудь скатываться вниз по лестнице с волочащимися за ним нитками? Никому ведь это, как видно, не причиняет вреда; однако представление о том, что он, вдобавок ко всему, еще может пережить меня, является для меня чуть ли не оскорбительным.