— Как велики силы французов, направленные против Республики Оссиплури? — спросил Жерис-хан.

— Дивизий пятнадцать, — отвечал я.

— Пятнадцать дивизий! — вырвалось у Жерис-хана. Мой ответ поверг, по-видимому, собрание в величайшее смущение.

— А сколько человек числится у вас в дивизии?

— Около двенадцати тысяч.

— Значит, к Мараканде в данный момент приближается армия, по меньшей мере, в сто восемьдесят тысяч человек?

— По меньшей мере. И я не упомянул еще о танках, аэропланах и прочих аксессуарах.

Царила гробовая тишина.

— Я считаю необходимым заявить товарищам, — с чувством собственного достоинства произнес маркиз Лашом-Аржантон, — что в этом деле Франция, моя родина, наша родина, полковник Пендер, вела себя попросту гнусно.

— Слова, слова, — грубо оборвал Жерис-хан и, подумав, добавил:

— Товарищ Баранович?

— Товарищ Жерис-хан?

— Какова наличность наших войск?

— Три тысячи человек регулярной армии.

— Немного, — любезно заметил я. — Очевидно, если качество…

— Замолчите, — сказал Жерис-хан и, обращаясь по-прежнему к Николаю Барановичу: — Можно было бы пополнить армию запасными…

Николай Баранович сделал гримасу.

— Они ненадежны, — проговорил он. — Притом не забудьте, вы предоставили им избирательные права, а через две недели — выборы. Я предвижу, что выборы закончатся удачей для правительства.

— Не время думать сейчас о всеобщих выборах, — сказа; Жерис-хан. — Через две недели Мараканда будет занята французами.

— Положение безвыходное, — заявил Мишель Ворагин.

— Возможно, что и нет, — вставил Азим Электропулос ее сладенькой улыбочкой.

И обратился ко мне:

— Товарищ Этьен Пендер, можете ли вы сказать Собранию, сколько дней пути отделяют от нас французскую армию.

— Дней пять, по крайней мере, — отвечал я. — Я уже имел честь сообщить этим господам, что, отправившись на разведку четыре дня тому назад, я продвигался вперед очень быстро, гораздо быстрее, чем могут двигаться войска с артиллерией и фургонами.