Тимоха – старшинский сын, озорник, на бабку оглядывался, скалил по привычке зубы:

– Слышь, Илья, чего она гутарит?

Илья все его хитрые обманы знал, перехватывал кость игральную из руки в руку, осаживал.

– Хитри, да знай меру! – сердился Илья.

– Да я не про то. Богу-то угождай, а и про черта, выходит, помни, так, что ли?

– Охальник ты, Тимоха!

– Ага. Бабка правильно гутарит! Черту как хошь служи, а бога-то за душой держи!

Они смеялись, и так им было хорошо да просторно в прохладном тенечке, за куренем, и кость Илюхе шла, а Тимоха все проигрывал, несмотря на свои хитрые увертки. И откуда бы напасти ждать?

И как раз в этот час дробно прогрохотали копыта по шляху, на взмыленном коне показался всадник – ветерок только серую, горячую пыль взметывал из-под копыт. Илюха пригляделся издали, будто знакомый кто скачет.

– Да это ж Степка Ананьин, сучий сын! – сказал Соколов и кости невезучие отбросил на сторону. – Али стряслось чего?

– Може, басурмане опять на Азов прут? – прикинул Зерщиков.

Они встали с коврика, расстеленного в тенечке, пошли к воротам.

– Огинаетесь по хуторам, под бабьими завесками! – орал Ананьин из-за плетня, размахивая над головой ногайской плетью с махорчатым кнутовищем. – Бока пролеживаете? А в Черкасском московские стольники Дон грабят! Все – на кру-у-уг!!

И поскакал дальше в степные хутора, только рыжий конский хвост мелькнул на дороге и пыль поднялась.

Илья Зерщиков не любил, когда войсковые дела на кругу без него вершились. Кликнул старшего табунщика, а тот – младшего. Васька Шмель, востроглазый парень, гультяй беглый из-под Мурома, подвел к куреню двух оседланных коней.

Успел только Илья обнять раздобревшую на вольных хлебах ясырку Ульяну да на старуху глянул, что бормотала в холодке про божественное, и, хмуря срослые свои брови, влетел в седло.